

Толпа была немногочисленна, и большинству за сорок лет,
и значит, было все бессмысленно? Да нет, я думаю, да нет.
Не станем спорить о количестве, хотя свидетелей полно:
когда б мы выросли в язычестве, нас занимало бы оно.
Но для других, уже поверивших, что не в количестве вопрос,
— довольно, как писал Аверинцев (а до него сказал Христос).
Спроси у будущего Нестора, как все менялось лет за сто:
в защиту Праги вышли шестеро, за шестерых — почти никто;
назвавшись «пятою колонную», из словаря Большого Пу,
почти что полумиллионную на митинг вывели толпу;
потом все менее, все менее…
И для иных благая весть —
то утешительное мнение,
что это наш удел и есть,
и браться, собственно, не стоило — народ не хочет,
не поймет; чего бы Родина ни строила — выходит дзот и пулемет.
Я не беру портянок нанятых, лихую ольгинскую рать —
история не упомянет их, и не о чем упоминать;
нет, я про искреннего циника — он оценил свою страну,
и для него Россия — клиника и даже хоспис, enter nous.
Дружу я, скажем с атеистами — и, неофитам вопреки,
их нахожу довольно чистыми, они умны, они крепки,
мне их духовность непарадная близка, сколь помню, с юных лет,
— но что-то слышится злорадное в их утвержденьи «Бога нет».
Я диссонанс какой-то чувствую, заслышав этот звукоряд.
Добро б признали это с грустию — так нет, с восторгом говорят!
Их самомнение не падает при взгляде, скажем, на скелет.
Но почему их так уж радует, что Бога нет, бессмертья нет?